«Я — жизнь, которая хочет жить в гуще других жизней, которые хотят жить». Альберт Швейцер (видео)

Я узнала об Альберте Швейцере совсем недавно, когда снова вернулась к музицированию, ища ответы на появившиеся вопросы по поводу исполнения музыки Баха. Оказалось, что Альберт Швейцер — автор из семисот страниц, одной из самых фундаментальных работ о жизни и творчестве Баха. Швейцер открыл мне тот скрытый смысл музыки Баха, присутствие которого я интуитивно чувствовала во время музицирования с детства, но не могла обрамить в слово, поскольку училась давно, во времена советской цензуры, не допускающей никакой религиозной духовности в мышление. Швейцер открыл мне настоящего религиозного Баха. И это было лишь началом раскрытия грандиозной личности самого Альберта Швейцера.

Альберт Швейцер – человек редкого универсального дарования: органист, музыковед, философ, теолог, пастор, врач, общественный деятель. Его роль в истории ХХ, жесточайшего века, также уникальна. Он гений и великий гуманист, практикующий врач и один из самых проницательных исследователей культуры, сумевший создать этическое мировоззрение благоговения перед жизнью, получив за это Нобелевскую премию мира в 1953 году.

«Два переживания омрачают мою жизнь. – пишет Швейцер в главе «Из моей жизни и мыслей (Эпилог) книги «Благоговение перед жизнью». — Первое состоит в понимании того, что мир предстаёт необъяснимо таинственным и полным страдания; второе — в том, что я родился в период духовного упадка человечества. С обоими помогла мне справиться мысль, приведшая меня посредством этического миро- и жизнеутверждения к благоговению перед жизнью. В нём нашла моя жизнь точку опоры и направление. На том я стою, и так я действую в мире, руководствуясь стремлением сделать человечество посредством мысли духовнее и лучше».

Альберт Швейцер родился в 1875 году в Верхнем Эльзасе, тогда принадлежавшему Германской империи. Эльзас — уникальный регион на границе Франции, Швейцарии и Германии, исторически сложился с двумя культурными традициями: французской и немецкой. В городах Эльзаса – Мюнстере и Страсбурге – получил образование Альберт, тем самым естественным образом впитав две культуры на двух языках. В Страсбургском университете он изучал одновременно теологию, философию и теорию музыки. Год прослужил солдатом в германской армии. Затем год прожил в Париже, слушая лекции в университете, где пишет диссертацию «Философия религии Канта» и берёт уроки органа. К 1900 году он защищает диссертацию, получает степень доктора философии и звание лиценциата теологии. Лиценциат — промежуточная академическая степень между бакалавром и доктором, дающая право преподавать в лицее.

К тридцати годам Швейцер не только видный органист и музыковед, он преподаёт в Страсбургском университете богословие и уже является известным в Европе учёным. Более того, он встречает свою будущую жену Елена Бресслау, дочь историка Гарри Бресслау, ректора Страсбургского университета, еврейского происхождения. Она любит музыку Баха не меньше, чем он.

Помню в детстве, когда меня заставляли заниматься музыкой, в третьем или четвёртом классе музыкальной школы, мне задали выучить Инвенцию Баха. Пришло время сыграть ее на академ-концерте. Я ужасно боялась сцены и почти каждый концерт проваливала. Но когда я учила эту инвенцию, во мне проснулся интерес. Видимо, я ее неплохо выучила, но самое главное, — я очень захотела ее исполнить на сцене. Первый раз в жизни захотела выйти на сцену и исполнить произведение без страха забыть. Пригласила на концерт свою любимую тётю Аню, родную сестру моего деда, она с радостью пришла. Не забуду её восторга и гордости за свою племянницу. Она мне сказала, что я исполнила Инвенцию по-настоящему. А я ей ответила, что это не моя заслуга, а Баха. Таким образом Баха подарил мне желание дальше учиться музыке.

Когда Швейцер закончил писать монографию о Бахе, он доверил Елене первой прочитать рукопись. Она сразу поняла, что её избранник открыл новую эру в интерпретации музыки. Их объединяла не только музыка, а многие социальные темы, в основном – помощь и любовь к ближним. Они испытывали безграничную радость вместе, но не могли не думать о многочисленных несчастьях, которые происходили вокруг. Елена, по началу изучающая искусства и музыку, решает стать учительницей, чтобы обучать сирот, уговорив мэра Страсбурга построить дом для матерей одиночек, что по тем временам считалось неприличным. На осуждения она внимания не обращала. Ей не хотелось быть обычной фрау, которая только музицирует и выезжает в свет.

Альберт поклялся себе, что после 30-и лет посвятит свою жизнь служению людям.

Осенью 1904 года он обнаружил у себя на столе брошюру Парижского Миссионерского Общества о срочной помощи в провинции Габон. Швейцеру 29, и он тут же принимает решение – стать врачом, чтобы практически помогать людям, а не заниматься разговорами. Он не мог себе представить, как сможет говорить о религии и любви и не претворять их в жизнь. Елена сразу поняла и приняла его решение. Она пошла учиться на медсестру.

Родные и друзья узнают о решении Альберта уехать в Африку год спустя. Они подумали, что он сходит с ума. Но Швейцер убедил всех в рациональности своего поступка, который вытекал из всей его жизни. Он садится за студенческою скамью в том же университете, в котором преподаёт и через семь лет получает степень доктора медицины. Все эти годы учебы, которые были не простыми, Швейцер каждый день на час забегал в церковь, не просто поиграть на органе Баха, а набраться душевных сил у великого мастера. В 1912 году Альберт и Елена поженились, ровно через 10 лет после их первой встречи. Они оба умели ждать. Вскоре отважные супруги отправляются на пароходе в Африку. Наконец, в деревне Ламбарене появился настоящий врач, единственный на 300 км вокруг. Швейцер пишет своим близким, что не ошибся, и что здесь, в Ламбарене, они с женой по-настоящему нужны. Хотя они устают безумно, и приходят мысли отречься от всего и вернуться. Климат экваториальной Африки для европейцев невыносим, постоянная мокрая духота, парилка.

Но парижские поклонники Баха сделали своему органисту подарок – прислали ему, специально приспособленное для тропического климата, пианино с органным педальным устройством. И Швейцер теперь мог отдыхать, по ночам играя музыку Баха. В джунглях звучит божественная музыка Баха! Кажется невероятным….

Вскоре была построена больница – небольшой домик из рифлёного железа, крытый пальмовыми листьями. На строительство больницы пошли деньги, полученные от издательства за книгу о Бахе и вырученные за органные концерты, которые Швейцер давал перед отъездом в Африку.

Думаю, что музыка Баха помогала Швейцеру не только отдыхать, она лечила его и его пациентов. Музыка Баха для Швейцера была живописным, поэтическим, архитектурным звучащим строением, наполненным духовным смыслом, который превосходит слова. Когда человек наполнен прекрасной музыкой, он становится терпеливей, и окружающие его люди становятся терпеливей и терпимей друг другу.

Наполненный своей благородной миссией служения людям, Швейцер учил своих больных соблюдению гигиены, не позволял им громко разговаривать, возмущаться, ссориться на территории больницы. Они понимали, что, соблюдая требования доктора, смогут поправиться.

Первая мировая война. 1914 год.

 

«Что такое национализм? Это низменный патриотизм, доведённый до потери всякого смысла» — писал Швейцер.

Его друзья и близкие теперь оказались разделёнными окопами – с обоих сторон там сидели его одноклассники и коллеги из Страсбурга и Берлина, которых война заставляла в друг друга стрелять. Альберта и Елену война застала в Африке. Они были арестованы дома как немецкие подданные, находящиеся на территории французской колонии. Больные, прибывшие на пирогах за сотни миль, теперь не могли получить помощи, — доктору запретили лечить и даже выходить из дома. Тогда доктор начинает писать свой главный труд – свою философскую концепцию «Благоговение перед жизнью». Он музицирует, музыка Баха непременно с ним, теперь она становиться молитвой. Через три месяца ему разрешают лечить и выходить из дома. Осенью 1915 года, когда он отправился к пациентке вверх по реке, к нему пришло озарение:

«Я плыл вверх по реке Огове. Стояла жара, и я сидел на палубе баржи, медленно продвигавшейся вперёд. Мысли мои были сосредоточены на элементарном и всеобщем понятии нравственного начала, которое я искал. Лишь к вечеру третьего дня, когда на закате мы пробирались среди стада бегемотов, нежданно и непредвиденно, без всякого усилия — в моём сознании вспыхнули слова: “Благоговение перед жизнью”. Железная дверь поддалась; тропа в чаще стала различимой. Я пробился к идее утверждения и почитания жизни, которая содержит в себе всё, к чему я стремился, и даёт основание мировоззрению, проникнутому этикой».

«Я — жизнь, которая хочет жить в гуще других жизней, которые хотят жить».

«Добро – есть то, что служит сохранению и развитию жизни».

ХХ век – век воли и силы, век массового истребления людей и природы под прикрытием коммунистических высокопарных лозунгов о равенстве и братстве и нацисткой пропаганды привилегированного права на жизнь одних и права на смерть других.

Расскажу о недавнем событии в моей жизни. Я пою в иерусалимском ансамбле А-Капелла, и мы недавно выступали в маленькой деревне под названием Кфар Рафаэль. В ней живёт всего 132 человека, и почти все присутствовали на концерте. Из этих 132-ух человек больше половины людей, на которых нацисты бы набросили петлю – не имеют права на жизнь. Мы пели, едва сдерживая слёзы, но пели так, как не пели никогда, потому что наши «особенные» зрители умеют слушать музыку так, как никто другой из обычных, «нормальных», людей.

В 1918 году, когда здоровье Елены слабело, а сам Швейцер впал в депрессию, пришёл приказ: доктора и его жену срочно доставить в Европу и отправить в лагерь военнопленных. В лагере они проведут год. Там не оказалось врача к моменту их прибытия. Судьба предоставила Швейцеру снова врачевать. Супругам выделили маленькую комнату, где они жили и принимали больных. В свободное время Альберт пишет книгу и… музицирует. Да, музицирует без инструмента: пальцы нажимают воображаемые клавиши на столе, ноги нажимают воображаемые педали на полу, а музыка в полную силу звучит в душе, которую слышит он, Бог и Елена. Когда-то в детстве он тоже так играл, потому что его редко допускали к органу. Музыка Баха снова спасает его. Супруги пытаются восстановить свою жизнь после оккупации в Страсбурге, у них рождается Рена.

Все, кто знали Швейцера в Страсбурге до войны, ушли. Денег не было. Вернуться в госпиталь в Ламбарене? Он думал, что никогда не сможет этого сделать. Начинает гастролировать. И снова музыка Баха пробуждает в нём желание вернуться в Габон. Давая концерты, он проповедует свою новую философию «Благоговение к жизни». Пишет новую книгу – «На краю первобытного леса», которая в одночасье становится бестселлером. Было собрано достаточно средств, чтобы вернуться в Ламбарене, но у Елены настолько обостряется туберкулёз, что она не может ехать, не перенесёт ни дороги, ни того климата. Величайшая трагедия их супружества – разлука по обоюдному согласию. Выходя замуж, Елена понимала, что жизнь её будет отличаться от жизней других жён.

В феврале 1924 года Альберт Швейцер возвращается в Африку один. Ламбарене в руинах, больницу нужно восстанавливать, вернее, строить новую. И ещё 40 лет преданной работы в больнице, с благоговением к каждой жизни, с неиссякаемой теплотой. Рена рассказывает: «Когда кто-то хотел работать в больнице, отец спрашивал: «Вы хорошо спите?». Ему это было важно». Были стрессовые дни, было много стрессовых дней, когда приходилось принимать сотню пациентов, зачастую с разрушительными последствиями болезни. Без милосердия – никак. А рассмешить больного – это подарить ему силы перед лицом страха и отчаяния. Местные жители дали Швейцеру имя «Оганга» — целитель.

Местные жители говорили о нём: «Этот человек приехал сюда не для того, чтобы изучать нас. Он заботится о нас на самом деле, и это ОК». Швейцер стал для всех безукоризненным авторитетом. Ему доверяли все. А он каждый вечер обходил пациентов и желал им спокойной ночи. Потом шёл к своему пианино и играл музыку Баха.

Началась Вторая мировая война, более разрушительная, чем Первая.

Елена неожиданно приезжает к мужу в Ламбарене осенью 41-го. Она поняла, что должна быть рядом и помогать во всём, несмотря ни на что. Из Европы приходили нерадостные вести. Кто-то сообщил, что прах отца Елены выброшен из могилы, на арийском кладбище не место евреям. Племянник — в Бухенвальде. Швейцер пишет:

«Наша культура переживает тяжелый кризис. Обычно считают, что этот кризис порождён войной. Однако такое утверждение ошибочно. Война и всё, что с нею связано, — лишь проявление состояния бескультурья, в котором мы находимся».

Война закончилась сбросом ядерной бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Это событие повлияло на Швейцера особенно. Он понял, что должен рассказать всему миру о деле своей жизни – больнице в Ламбарене, тем самым, всячески сопротивляться гонке ядерного вооружения. Он и его друг Альберт Эйнштейн были одними из первых, кто начал публично выступать против применения ядерной силы. Он призывал людей любой возможностью делать только добро. Швейцер выступал с антиядерными речами в Европе и с радиопередачей по всему миру. Его выступления несли название «Декларация совести».

Елена умерла в 1957 году. Дочь Рена переехала в Ламбарене, чтобы жить и работать бок о бок с отцом. В 1965 году в возрасте 90 лет Альберт Швейцер слёг в постель, попросил, чтобы ему поставили долгоиграющую пластинку с прелюдиями и фугами Баха, и через неделю мирно скончался в кругу семьи и друзей. Перед смертью Швейцер сказал дочери, чтобы она не удивлялась, когда увидит африканцев, пляшущих и танцующих на его могиле. И действительно, африканская культура провожает умерших радостной музыкой и танцами. На могилу великого доктора каждое воскресенье в течении нескольких месяцев приходила группа африканцев и пела. После этого они подходили к Рене и говорили, что её отец был святым.

«Я — жизнь, которая хочет жить в гуще других жизней, которые хотят жить».

В мою жизнь навсегда вошла прожитая жизнь Альберта Швейцера, великая жизнь. Нас познакомила музыка Баха. Альберт Швейцер пишет:

«Стоит человеку задуматься над загадочностью своей жизни и над теми отношениями, которые существуют между ним и другими заполняющими мир жизнями, и он почувствует благоговение перед своей собственной жизнью и перед любой другой жизнью, которая с ней соприкасается. И это благоговение перед жизнью он воплотит в этическом миро- и жизнеутверждении. Его бытие станет тогда во всех отношениях труднее, чем если бы он жил только для себя, но вместе с тем и богаче, полнее и счастливее. Вместо жизни, влекомой общим течением, он теперь углубляется в действительное проживание жизни».